Сначала здесь видишь не красоту, а притязание. Маленький сине-белый волнистый попугайчик сидит на деревянном столбе, обмотанном канатом, у тихого берега — и этого уже хватает, чтобы кусок побережья перестал быть ничьим. Лапки вжаты в тугое плетение крепко, без суеты. На веревке осела соленая пыль, будто на старой рукояти, которой пользовались слишком долго. А позади море работает своим ровным ходом: волны подходят одна за другой и каждый раз заново стирают тонкую темную кромку мокрого песка.
На открытку это похоже только издалека. На деле — маленький торг с пространством. Попугайчик смотрит в сторону воды, перья чуть приподняты береговым ветром, совсем немного, но этого достаточно. Так стрелка прибора отзывается на перемену давления. Свет скользит по оперению неровно: на крыле, в тени, синева холоднее, на груди — мягкое золото, потому что солнце ушло за теплую облачную дымку. Сам столб темный, просоленный, выжженный временем. Похоже на обломок старой портовой работы, который остался здесь и неожиданно стал одиноким наблюдательным пунктом.
И эта неподвижность совсем не про покой. Голова поворачивается коротко, точно, без лишних движений: там чайки, там прибой, там нужно быстро понять, что опасно, а что просто шум. Порыв ветра прижимает перья, потом отпускает. И снова. Почти тот же ритм, что у воды внизу. Пляж вокруг почти пустой, широкий, медленный, но на несколько минут все сжимается до одного столба, обмотанного канатом, и до тихой решимости существа, которое выбрало именно его.
